Скрыть оглавление
Ясность сознания
Энтузиазм
Щедрость
Чуткость
Чувствознание
Чувство ритма
Чувство Прекрасного
Чувство меры
Чувство единства
Чувство долга
Чистота. Чистосердечие
Чёткость сознания
Честность
Человечность
Человеколюбие
Цельность
Храбрость
Утончённость
Устремлённость к сотрудничеству
Устремлённость в будущее
Устремлённость
Устремление к высшему качеству
Усердие
Умение помогать
Уверенность
Убежденность
Трудолюбие
Точность
Торжественность
Терпимость
Терпение
Творческая созидательность
Твёрдость
Тактичность
Суровость. Строгость
Стремление к совершенствованию
Стремительность
Стойкость. Выносливость
Справедливость
Спокойствие
Сочувствие
Соучастливость
Сострадание
Сосредоточенность
Сообразительность
Соизмеримость с Высшим
Сознательность
Совесть
Собранность
Снисходительность
Смирение
Смелость
Смекалистость
Служение Общему Благу
Скромность
Синтетичность сознания
Сила духовной воли. Сила духа
Сердечность
Сдержанность. Выдержка
Свобода духа
Свежесть восприятия
Самоуважение
Самостоятельность
Самопожертвование
Самоотречение. Самоотрешение
Самоотверженность
Самообладание
Самоконтроль
Самодостаточность духа
Самодеятельность
Самобытность
Решительность. Решимость
Распознавание
Радость
Равновесие
Противодействие злу духом
Простота
Проницательность
Прозорливость
Признательность
Приветливость
Предусмотрительность
Преданность
Правдивость
Почитание Высшего
Постоянство
Познавательность
Подвижность. Приспособляемость
Победность духа
Патриотизм
Охранение Сокровенного
Отрешённость. Непривязанность
Открытость. Допущение
Отзывчивость
Ответственность
Отвага
Осторожность
Осмотрительность
Организованность
Оптимистичность. Жизнерадостность
Обаяние
Неутомимость
Непредубеждённость
Непоколебимость
Неотступность. Неуклонность
Неосуждение. Умение прощать
Нежность
Находчивость
Настороженность
Настойчивость. Упорство
Напряжение духа
Надёжность
Наблюдательность
Мужество
Мудрость
Молчаливость. Краткость
Миролюбие
Милосердие
Любознательность
Любовь
Ласковость
Культурность
Крепость духа
Искренность
Инициативность
Зоркость
Заботливость
Жертвенность
Духоразумение. Знание духа
Духовность. Качества духа
Духовное воображение
Дружелюбие
Достоинство духа
Дозорность
Доверие. Вера
Доброта. Добролюбие
Добросовестность
Доброжелательность
Дисциплинированность
Дерзание
Деликатность
Действенность
Даяние
Дальнозоркость духа
Готовность
Гибкость сознания
Героизм
Гармоничность
Восприимчивость
Воодушевление
Возвышенность
Внутренняя согласованность
Внимательность
Вмещение
Верность
Великодушие
Вежливость
Вдохновенность
Бодрость духа
Благородство
Благодушие. Добродушие
Благодарность
Бесстрашие
Бесстрастие
Беспристрастие
Бескорыстие
Бережность. Бережливость
Бдительность
Активность

Мантель А.Ф. Н.К. Рерих

Мантель А.Ф.

 

Публикуется с сокращениями по изданию: Мантель А.Ф. Н. Рерих. Казань, 1912.

Мантель Александр Фердинандович – русский искусствовед и издатель начала XX века.

 

 

Дорогой Александр Фердинандович

 

Не вижу охлаждения общества к искусству. На­оборот, среди молодежи искусство сейчас имеет по­ложительно хороших и пылких друзей. Молодежь к искусству идет, наблюдает и заветы старины.

Конечно, у молодежи мало средств, чтобы, воп­реки старикам, провести искусство в жизнь, сделать его для страны нужным. В этом наши отцы остави­ли нам плохое наследство; деды и прадеды нам ближе. Нашим детям будет легче в путях искусства.

Молите о чуде. Среди чистого снега, среди ска­зочных зимних лесов молите, чтобы украшение жиз­ни вновь сделалось инстинктивно нужным <...>

Преданный Вам Н. Рерих

 

 

В чем обаяние Рериха? Конечно, не в том только, что своими картина­ми он приподнял завесу над седой стариной, научил нас видеть искусство и стремление к красоте там, где нам мерещилась грубая животная жизнь. Нет! Своим «Я» – странным, загадочным – приковал он к себе.

Я не знаю никого, кто подвергался бы такому отчаянному обстрелу критиков всех направлений, низводивших его на степень дилетанта и возноси­вших его на степень гения.

Рерих похож на былинного змея: ему отрубали голову и у него вырастали две новые. В чем только не видели и в чем не находили обаяние Рериха!

Так, например, один «критик» видел в Рерихе идеал художника потому, что он соединил в себе ученого и художника, другой восторгался им только как ученым, имеющим счастливую способность фиксировать плоды научных изысканий в альбоме и т. п. Третий ...

Бог с ними!

Я коснусь лишь того упрека, который повто­рялся неоднократно и который так или иначе имеет хотя бы почву для возражений. Это упрек в эскиз­ности, в дилетантской необработанности картин Ре­риха.

На этом я остановлюсь.

Я мог бы выставить тот простой аргумент, что художник сам знает те грани, где он должен остановиться, и что мы, зрители, должны смотреть на то, разбираться в том, что есть, а не на то, что могло бы быть и т. д. Я мог бы процитировать слова Уистлера: «произведение искусства окончено с ми­нуты его начала», то есть как бы отрывочно ни было произведение, но раз оно вытекло из непосредственного импульса, уже может считаться оконченным.

«Сказать коротко – самая трудная наука», – говорит индийская пословица, и в ней много глубокой мудрости.

В своих работах Рерих не везде эскизен или, как говорят некоторые критики, – «дилетантичен». Далеко не везде. Есть вещи у него очень тонко выписанные.

Я бы разбил работы Рериха на две категории: на реальную и мета­физическую.

К первой категории я отношу то, что художник видит воочию: камни, облака, море, лес, которые не изменились с того далекого време­ни, куда тянется душа Рериха, и пейзажи его написаны сочно, ярко, с необходимой мерой рисунка.

Ко второй категории я отношу картины с литературным содержани­ем (не пугайтесь этого выражения!), например изображения жизни людей каменного века, времен викингов и т. д. Здесь для того, чтобы вооб­разить, надо мысленно прищурить глаза, как это делает в действитель­ности человек, вспоминающий давно им виденное, чтобы создать дымку. Самые грубые предметы начинают казаться мистичными и будят что-то в душе и дают простор фантазии <... >

Вот эту дымку, эти прищуренные глаза я чувствую во многих картинах художника. В дымке фантазии рождаются далекие образы, и эту дымку художник переносит на холст.

Он видел охоты людей, похожих на зверей, видел сражения – но видел их намеки, слабые очертания.

Разве Рерих – археолог, серьезный ученый, видевший массу добы­тых из земли предметов седой старины, видевший рисунки на мечах, чашах, щитах, – не знал деталей и не мог их изобразить? Конечно мог, но это было бы то, чем занимались сотни наших художников и чему учит Академия.

Яубежден, что Рерих любит прошлое не как определенную полосу того или иного периода истории, как, например, Александр Бенуа любит Версаль, а просто далекое, где больше простора его фантазии и его одиночеству. У Рериха нет определенного, облюбованного им историчес­кого периода: в картинах его мы видим и каменный век, и половецкий стан, и Александра Невского, в его церковной живописи видим тяготение к византийскому стилю.

Рерих весь прошлое...

К чему бы он ни прикоснулся, оно рассказывает вам саги. Вспомните серию его этюдов Финляндии: те же всем известные финские леса и камни у Рериха приобретают настроение прошлого, и вам чудятся скальды, поющие про славу павших героев.

А графика его?

Возьмите рисунок – иллюстрацию к Метерлинку. Разве не эти линии мы видели на древних мечах и на щитах, пролежавших много столетий под курганами?

Рерих весь тайна и весь прошлое...

Может быть, в этом обаяние его таланта?

Настоящее его пугает.

«Обеднели мы красотой», – пишет он в предисловии к книге «Талашкино», и часто жалуется на ненужность искусства для страны. Каждая вещь прошлого говорит о том, что она была нужна, инстинктивно нужна, а теперь многое является или модой, или прихотью...

«Обеднели мы красотой!»

Как будто чья-то невидимая рука стирает следы величия прошлого и выравнивает все в одну однообразную скучную равнину.

Сколько надо было продумать, прострадать, чтобы сказать такую фразу: «Гораздо больше беспокоит меня вопрос о ненужности искусства для страны»; «Дай Бог, чтобы общественный инстинкт к искусству на Руси возродился. Среди чистого снега, среди сказки зимних лесов молите об этом чуде», – пишет он дальше (из писем к пишущему эти строки).

Рерих верит в чудо, и вера эта рождает в нем вдохновение, и он создает дивные картины прошлого и хочет научить любить это про­шлое...

У каждого большого и даже среднего художника есть последователи, есть школа, у Рериха ее нет. И могло ли быть иначе?

У нас, где Левитан породил сотни последователей, где родятся целые кружки, перепевающие Гогена, Матисса, у нас, где страшно развита подражательность, – нет подражателей Рериха, несмотря на блеск его имени...

Это глубоко психологично.

Рериху можно сказать словами поэта: «Ты царь! живи один!»

Рерих не будет одиноким тогда, когда исполнится «чудо», и уйдут из жизни будни, мещанство, когда искусство опять будет тесно сплетено с каждым нервом жизни, когда...

Но скоро ли это будет? 

 

1912

 

Начало страницы